Петербург. Зима. 1896 год

Written by  Сергей Синица Thursday, 23 March 2017 00:00

Петербург. Зима. 1896 год… Она шла по заснеженной узенькой улочке к Модесту Феликсовичу. Ах, Модест Феликсович, он опять что-нибудь начиркал или накалякал. И главное прислал посыльного в такую ужасную погоду. Метель… Она опять сама себе врёт. Не может она без его стихов и картин. Снег усиливался, идти становилось всё труднее, но она шла, шла…

 Неожиданно, откуда-то из-за поворота к ней подбежала торговка, закутанная в шерстяной платок, и сунула живого петуха.

- Барышня, возьмите куру. Хорошая кура ростовских пород.

  Она сделала тихий жест отказа.

- Ну куда же вы, Барышня? – торговка разочарованно проводила её взглядом. 

 Пара переулков и она завернула на ту самую улицу, проскользнула в тяжёлую дверь. Ещё несколько ступеней и она будет у Модеста. 

 Из-за тяжёлой чугунной двери слышались его беспокойные шаги. Он её ждал. Но стоит ей только войти, он усадит её куда-нибудь, и она будет частью его композиции. Он мог показать ей какое-то новое творение, мог внезапно заговорить о чём-то далёком, о чём-то столь невесомом и призрачном в чём сам толком не разбирался, но чувствовал, что нуждается в этом сильнее, чем в воздухе, а мог просто молчать. Но никто другой не умел молчать, так как он. Его молчание не было неловким, напротив оно было глубоким и каким-то осмысленным. Казалось, тишина вокруг него имеет вес. 

 Но стоит ей только не отозваться на очередное его туманное приглашение, как он мог в одночасье уничтожить все свои работы. Его импульсивная натура была ей в высшей степени непонятна. Он не был чинен, не был степенен, в нём не было ни капли той размеренности, к которой она привыкла, в нём бурлила его собственная вселенная. И малейшей доли которой она не могла разгадать. При их первой встрече он показался ей большим ребёнком, но тут же ей пришлось отвергнуть эту мысль. Он был для неё человеком загадкой, и как только она приближалась к тому, чтобы её разгадать, как новые условия сбивали её с пути.

 Свои частые визиты к Модесту она не считала потаканием ничьей воле. Но чувствовала, что без них, без разгадки тайны этого человека её жизнь будет бессмысленна. Она тихо постучалась в чугунную дверь. Шаги прекратились, и через секунду зазвучал треск ключа в замке. Дверь отворилась, и на пороге стоял Модест, уста его озаряла улыбка облегчения. Барышня прошла в коридор, Модест тихо затворил дверь и помог ей снять тяжёлую шубу. Пройдя за ним в гостевую комнату она с удивлением заметила, что сегодня весь его дом был на удивление чист и прибран, нигде не было видно ни смятых листов со стихами, ни разорванных в клочья картин, все пятна от по неосторожности пророненных красок были оттёрты. Такое состояние его жилища было для неё ново и необычно, это лишь добавляло странности её сегодняшнему визиту.

 Проведя её в гостевую комнату, он предложил ей сесть на необыкновенно чистый диван. Усевшись, она покорно сложила руки на коленях и принялась ждать. Минут пять он просто радостно смотрел на неё, с его лица не сходило ощущение облегчения и счастья от того, что на его зов всё-таки откликнулись. Потом он наклонил голову влево, созерцая её как какое-то необыкновенное явление, как что-то чудесное, что теперь стало частью его симфонии. Наконец он ещё раз радостно улыбнулся и проговорил:

- Мария Петровна, я так рад, что Вы всё же откликнулись на моё приглашение, не смотря на эту ужасную погоду, - он глянул за окно, буря только усиливалась, - Надеюсь, Вам попался хороший извозчик.

- Извозчики не ездят в такую погоду, Модест Феликсович. 

- Ах, да! Ну конечно! Как я мог забыть?! И Вы шли пешком?! Надеюсь, Вам было не слишком трудно добираться от дома до меня?

- Нет, ну что Вы. Но надеюсь Вы пригласили меня из-за чего-то важного.

- Да, из-за неё, - он показал куда-то в конец комнаты.

  Там лежало нечто (скорее всего картина) накрытое фиолетовой тканью. Модест подошёл к творению и бережно снял покров. Это и впрямь была картина. Молодая девушка лет двадцати пяти, чинно сложив руки, смотрела с холста. Светлые локоны её свисали на печи, на щеках был румянец, голову обрамляла широкополая шляпа, а руки были спрятаны в перчатках. По позе, в которой она находилась, с уверенностью можно было сказать, что девушка из аристократической семьи. Она была очень правдоподобна и единственное, что выдавало в ней руку творца смертного её глаза. В них не было не доли жизни. Пустые, несознательные они ничуть не вязались с остальным образом. Её глаза вообще не походили на человеческие.

 Мария Петровна подошла поближе к картине, чтобы лучше её разглядеть. Она внимательно рассматривала девушку, потом перевела взгляд на Модеста:

- Её глаза. Они безжизненны.

Модест печально покачал головой:

- Да, в глазах душа творения.  Есть творцы, избегающие глаз. Но я считаю их и убийцами собственных работ. Они лишают их душ. Вообще-то я пригласил Вас, Мария Петровна, лишь потому, что я хочу, чтобы у неё были Ваши глаза, - уловив его просьбу, она покорно села не диван в позе девушки с картины. Как вдруг её посетила неожиданная мысль.

- Модест, Вы хотите, чтобы у неё была моя душа?

 Он некоторое время молчал, размышляя над её словами, а потом твёрдо, но на удивление нежно ответил:

- Да.

 Вечер тянулся незаметно, Модест ткал душу картины, подолгу отходя, погружаясь себя и созерцая он одухотворял доселе бездушный кусок бумаги. Она сидела отрешённо, смотря на него, на творца. И в эти минуты ей казалось, что она так близка к разгадке этого непонятного, но такого притягательного человека. Метель за окном начинала понемногу утихать, и к ночи с неба падали лишь отдельные снежинки. По улицам снова заструился народ, неизвестно откуда вновь выбежала торговка со своим петухом, которого она так никому и не всучила. Все жили их маленькими мирками, какими-то событиями, казавшимися ей столь неважными, столь незначимыми. Да и какое значение могут иметь маленькие люди здесь: в обители творца, который в этот самый момент создаёт душу своего творения.

 Наконец Модест закончил, заглянув ему через плечо Мария Петровна поразилась, она увидела своё отражение. Не изменилось ничто. Только глаза. Но теперь это была не какая-то странная, чуждая ей девушка, теперь это была она. Она видела душу в глазах, свою душу.

- Модест, Модест Феликсович, она прекрасна!

- Право, не знаю. Я хотел найти в ней что-то другое, что-то, что от меня постоянно в ней ускользает, - он выглянул за окно, - Но уже поздно и Вам право, право, пора идти.

Он проводил её и усадил в дилижанс. Мерное покачивание повозки было приятно, но из головы всё не шла его картина. Картина с её душой.

 

Сергей Синица

Иллюстрация: Елизавета Поленкова

Read 288 times Last modified on Wednesday, 13 May 2020 14:07
Rating
(0 votes)

77 Comments

Leave a comment

Make sure you enter the (*) required information where indicated. HTML code is not allowed.